СТАТЬИ АРБИР
 

  2016

  Декабрь   
  Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1
   

  
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?


Совершенствование института ответственности за нарушение обязательств: законодательные итоги и новые научные проблемы


В редакции Федерального закона от 08.03.2015 № 42-ФЗ глава 25 ГК РФ «Ответственность за нарушение обязательств» претерпела определенные изменения. Новеллы этой главы кодекса хотя и не носят революционного характера, но вместе с тем ставят перед цивилистической доктриной новые задачи и актуализируют традиционную проблематику. На них и хотим обратить внимание в настоящей статье.

В нормативном обновлении главы 25 воплотилось большинство идей о её совершенствовании, содержащихся в Концепции развития гражданского законодательства РФ:

  • п. 5.1. в ст. 393.1, подп. а), в) п.5.2. в абз. 2 п. 2 и п. 5 ст. 393; п. 5.3.
  • в ст. 393.1; п. 5.4. в абз. 2 п. 1 ст. 393; п. 5.5. в п.
  • 4, 5 ст. 395; п. 5.6. в п. 4 ст. 399; п. 5.7 в абз. 3 п. 1 ст. 406 ГК РФ.

Законодатель не воспринял всего одно предложение авторов Концепции (подп. б) п. 5.2.): правило о том, что «должник, нарушивший договор, не должен возмещать ущерб, который он не предвидел или не должен был разумно предвидеть при заключении договора как вероятное последствие его нарушения». Отказ законодателя от этого предложения объясним: оно не согласуется с содержащимся в ГК РФ объективистским пониманием вины, исключающим оценку предвидения должника.

Структура главы 25 ГК РФ фактически осталась неизменной, за исключением появления новых статей – 393.1 и 406.1. Вместе с тем сохранение в главе об ответственности статей: 396

«Ответственность и исполнение обязательства в натуре», 397 «Исполнение обязательства за счет должника», 398 «Последствия неисполнения обязательства передать индивидуально-определенную вещь» заставляет вновь обратиться к дискуссии о понятии гражданско-правовой ответственности: это любое государственное принуждение (С.Н. Братусь) или только такое, которое влечет возложение на должника дополнительной обязанности (О.С. Иоффе)? От ответа на этот вопрос будет зависеть соотношение понятий «меры защиты» и «меры ответственности» и количество подлежащих установлению элементов состава гражданского правонарушения. И меры ответственности, и иные меры защиты применяются только при наличии всех элементов состава гражданского правонарушения. Однако для применения мер ответственности необходимо наличие всех элементов состава (и объективных, и субъективных), а для реализации иных мер защиты достаточно только факта противоправного деяния. Таким образом, в последнем случае не должны устанавливаться вред и причинно-следственная связь, не будет презюмироваться и опровергаться вина.

Современная цивилистическая доктрина и практика применения ГК РФ склоняется ко второму (узкому) понятию ответственности. Очевидно, что статьи 396–398 ГК РФ регулируют отношения, связанные с исполнением обязательства, а не с ответственностью за его нарушение. Думается, что их нахождение в главе кодекса об ответственности ошибочно.

Совершенствование главы 25 ГК РФ принесло новые изменения в категориальный аппарат гражданского законодательства. Так, появились новые нормы-дефиниции: возмещение убытков в полном размере – это возмещение, в результате которого кредитор должен быть поставлен в положение, в котором он находился бы, если бы обязательство было исполнено надлежащим образом; негативное обязательство – обязательство по воздержанию от совершения определенного действия; текущая цена – цена, взимаемая в момент прекращения договора за сопоставимые товары, работы или услуги в месте, где должен был быть исполнен договор, а при отсутствии текущей цены в указанном месте – цена, которая применялась в другом месте и может служить разумной заменой с учетом транспортных и иных дополнительных расходов; имущественные потери – потери, возникшие в случае наступления определенных в соглашении обстоятельств и не связанные с нарушением обязательства его стороной.

При введении в отраслевую терминосистему новых понятий всегда встает вопрос об их согласовании с уже имеющимися в законе и науке. В частности, «имущественные потери» должны быть в цивилистической доктрине соотнесены с понятиями «убытки», «ущерб», «вред».

В ГК РФ включены некоторые новые термины без своих дихотомичных партнеров, что не соответствует принципам юридической техники и правилам законодательной стилистики. В частности, используются понятия «негативное обязательство» (ст. 393), «сложные проценты» (ст. 395), в то время как «позитивные обязательства» и «простые проценты» в терминологии гражданского законодательства отсутствуют.

Кроме того, должна быть дана критическая оценка необходимости введения в ГК РФ новых терминов, которые больше ни в кодексе, ни в иных актах, содержащих нормы гражданского права, не используются. Например, юридико-техническая логика обязывает использовать термины позитивное и негативное обязательство при определении обязательства в п. 1 ст. 307, который мог быть изложен в такой редакции: «В силу обязательства одно лицо (должник) обязано совершить в пользу другого лица (кредитора) определенное действие, как то: передать имущество, выполнить работу, оказать услугу, внести вклад в совместную деятельность, уплатить деньги и т.п. (позитивное обязательство), либо воздержаться от определенного действия (негативное обязательство), а кредитор имеет право требовать от должника исполнения его обязанности. При этом редакция п. 6 ст.

393 ГК РФ была бы следующей:

«В случае нарушения должником негативного обязательства кредитор независимо от возмещения убытков вправе требовать …». Однако законодатель в ГК РФ применяет только термин «негативное обязательство» и в статье, посвященной убыткам и никак не связанной с определением понятия обязательства.

К сожалению, обновление терминологии обязательственного права не обошлось и без лексико-семантических недостатков. В частности, законодатель использует тождественные понятия «обязательства предпринимателя» (ст. 316) «обязательства лиц, осуществляющих предпринимательскую деятельность (ст. 333), «обязательств, стороны которого действуют как предприниматели» (ст. 359 ГК РФ), «обязательства, исполняемые при осуществлении предпринимательской деятельности» (ст. 395, 401).

Вместе с тем синонимия в законодательных актах не допустима. По справедливому замечанию известного отечественного специалиста по законодательному языку А.А. Ушакова, «в борьбе за смысловую законодательную точность не надо бояться повторений одних и тех же слов, однообразности и известной «сухости», нетерпимой, скажем, в области художественного творчества, ибо – главное в языке законодателя – это точность. И ради этой точности можно использовать одно и то же слово»1. Повторение одного и того же слова

для гражданско-правовой терминологии является

большим благом, поскольку способствует понятийному единообразию, снижает вероятность интерпретационных ошибок правоприменителей.

Нормативное использование синонимов для обозначения одного и того же явления, как правило, свидетельствует о небрежности авторов проектов законодательных текстов. Основной способ борьбы с нею – при внесении изменений в законодательные акты учитывать сложившийся терминологический аппарат, а при необходимости введения новых терминов последовательно заменять ими термины, уже наличествующие в нормативных актах, не допускать одновременного существования старых и новых терминов, обозначающих одно и то же явление.

Полагаем, что обновленная терминология обязательственного права станет предметом пристального внимания цивилистов.

Необходимо отметить, что некоторые новеллы главы 25 ГК РФ неизбежно дадут импульс научным исследованиям. В частности, введенный в ст. 399 пункт 4, гласящий, что «правила настоящей статьи применяются, если настоящим Кодексом или иными законами не установлен другой порядок привлечения к субсидиарной ответственности», обязывает исследовать соотношение общего и специального порядков привлечения к субсидиарной ответственности. Нормативное закрепление принципов привлечения к гражданско-правовой ответственности (справедливости и соразмер ности ответственности допущенному нарушению обязательства) (п. 5 ст. 393 ГК РФ) ставит важный доктринальный вопрос об их содержании, перечне и возможности применения к различным мерам гражданско-правовой ответственности (не только к убыткам). На наш взгляд, эти принципы должны носить универсальный характер.

Отдельным положениям главы 25 ГК РФ вряд ли удастся избежать критической оценки. Так, редакция ст. 395 ГК РФ, в соответствии с которой проценты за несвоевременное исполнение денежного обязательства подлежат исчислению исходя из средней ставки банковского процента по вкладам физических лиц, уже вызвала возмущение1, поскольку неисполнение денежного обязательства может оказаться экономически выгоднее его исполнения.

Нельзя не отметить, что к некоторым важным проблемам института ответственности за нарушение обязательств законодатель так и не рискнул подступиться.

Вина по-прежнему определяется через непринятие мер для надлежащего исполнения обязательства и существует в форме умысла и неосторожности (ст. 401). При этом формы вины характеризуют психологическое (субъективистское), а непринятие мер – поведенческое (объективистское) понимание вины, которые находятся в непримиримом противоречии между собой.

Понятие вины как непринятие мер для исполнения обязательства совпадает с понятием противоправного поведения в форме бездействия, в которой чаще всего и совершаются договорные правонарушения. Такое отождествление методологически ошибочно, поскольку вина и бездействие относятся к разным элементам (объективному и субъективному) состава правонарушения. Смешение вины и противоправного бездействия, как показывает анализ судебной практики, привело к фактическому исключению вины из состава гражданского правонарушения и из числа условий гражданско-правовой ответственности2.

Такой легальный признак объективистской

вины, как отсутствие «заботливости и осмотрительности» влечет, с одной стороны, отождествление вины и неосторожности3, с другой стороны, смешение вины и добросовестности и разумности4.

Кроме того, понимание вины как непринятия мер неприменимо для обязательств из причинения вреда. В связи с этим обоснованно появление в ГК

РФ ст. 307.1, в п. 2 которой установлено, что к обязательствам вследствие причинения вреда общие положения об обязательствах применяются, если иное не предусмотрено соответственно правилами главы 59 или не вытекает из существа соответствующих отношений. Поскольку поведенческое понятие вины, содержащееся в ст. 401 ГК РФ, противоречит существу деликтных отношений, оно теперь совершенно на законных основаниях не будет в них использоваться. Но теперь деликтное право

«осталось» без понятия вины, этот пробел нуждается в оперативном теоретическом и законодательном восполнении. На наш взгляд, при привлечении к гражданско-правовой ответственности за причинение вреда необходимо использовать психологическое понимание вины, особенно с учетом того, что большинство гражданско-правовых деликтов являются «продолжением» публично-правовых нарушений. Различное отраслевое представление о вине приводит к тому, что один и тот же правонарушитель может оказаться виновным в сфере действия уголовного права и невиновным в гражданско-правовых отношениях, и наоборот.

Однако распространение психологического понимания вины на договорные правонарушения, на наш взгляд, недопустимо: оно приведет к тому, что должники, отвечающие на началах вины, будут необоснованно избегать ответственности. В частности, по спорам, вытекающим из договоров потребительского и ипотечного кредитования, нередко заемщики объясняют свою просрочку в возврате суммы займа тем, что они не предвидели и не должны были предвидеть кризис, потерю работы, резкий рост валютных курсов и т.п.

В связи с этим неслучайно законодатель отказался от предложения авторов Концепции включить в текст ГК РФ такое основание освобождения от возмещения убытков, как невозможность предвидения должником вредных последствий нарушения договорного обязательства.

С учетом того, что психологическое понятие вины опасно для договорных правонарушений, а объективистское понимание вины как непринятия мер для исполнения обязательства содержательно совпадает с противоправным поведением должника, проблема вины в договорном праве продолжает сохранять свою актуальность, как в законодательстве, так и в доктрине.

Вопрос о применении объективистской вины в корпоративных5 и реституционных отношениях (п. 3 ст. 307.1) также ждет своего доктринального разрешения.

В ГК РФ сохранило свои позиции понятие

«вина кредитора» (п. 1 ст. 404 ГК РФ), которое хотя и является традиционным для российского гражданского права, противоречит теоретико-правовому представлению о вине, характеризующей только правонарушителя (должника). В этом же пункте ст. 404 ГК РФ наряду с виной кредитора упоминается его умышленное или по неосторожности содействие увеличению размера убытков, причиненных неисполнением или ненадлежащим исполнением, а также непринятие разумных мер к уменьшению убытков. Каково соотношение понятий вина кредитора, содействие кредитора, непринятие мер кредитором?

Вряд ли обоснованно говорить о вине кредитора, хотя, бесспорно, что он своим поведением может содействовать совершению правонарушения или увеличению его вредных последствий. В ст. 406 должна идти речь о поведении кредитора, которое содействовало причинению вреда, а не о его вине. Такой подход мог бы снять и вопрос о презюмировании вины (или невиновности) кредитора, который в настоящее время нормативно не решен.

В заключении отметим, что произошедшие изменения в главе 25 ГК РФ являются, безусловно, прогрессивным шагом на пути к эффективному правовому регулированию гражданской ответственности, и нуждаются в новом научном осмыслении


О.А. КУЗНЕЦОВА





МОЙ АРБИТР. ПОДАЧА ДОКУМЕНТОВ В АРБИТРАЖНЫЕ СУДЫ
КАРТОТЕКА АРБИТРАЖНЫХ ДЕЛ
БАНК РЕШЕНИЙ АРБИТРАЖНЫХ СУДОВ
КАЛЕНДАРЬ СУДЕБНЫХ ЗАСЕДАНИЙ

ПОИСК ПО САЙТУ